Антарктика становится ближе

09.11.2007

Антарктика становится ближе

Есть люди, знакомство с которыми делает тебя богаче. Таков Виктор Боярский – путешественник из Питера, приехавший в Тольятти, чтобы рассказать о неизвестном нам ледовом мире. Мире, в котором деньги значат меньше, чем теплый спальный мешок и банка консервов, и где собака бывает другом более надежным, чем человек.

Боярский в этом мире свой. Он – директор музея Арктики и Антарктики. Он возит группы туристов на Северный полюс, каждый год разворачивая возле макушки земли временный аэродром. А семнадцать лет назад он в течение семи месяцев пересекал на лыжах самый южный и самый холодный материк Земли. Это была международная экспедиция «Трансантарктика», о которой тогда, конечно, писали в газетах. Как можно было не писать об экспедиции номер один двадцатого века?! Но и сегодня рассказы о том путешествии звучат необыкновенно свежо.

У студентов ТГУ, пришедших послушать Боярского и посмотреть его слайд-шоу, в конце встречи были такие глаза, словно они готовы прямо сейчас встать на лыжи и броситься вместе с ним на край света – в любую пургу, любой мороз.

Когда тольяттинец Артур Чубаркин в прошлом году покорял Северный полюс, курировал экспедицию все тот же Боярский. А сегодня Виктор на сей счет шутит, что «куратор – это тот, кто… просто курит, когда экспедиция идет». И еще он рассказывает, что с детства мечтал стать моряком, как отец, или полярником, как герои Джека Лондона. А мечты обязательно должны сбываться. О том, как попал в «Трансантарктику», Виктор отшучивается: «Это потому, что к началу экспедиции я совсем не знал английского языка и, значит, не мог выдать другим участникам экспедиции, иностранцам, никаких важных секретов Советского Союза. И еще я, видимо, кому-то крепко насолил в своем институте, ведь все думали, что ни черта из этой затеи не выйдет…»

Возможно, все было гораздо банальнее. Русского в такой сногсшибательный проект могли пригласить и потому, что речь шла о путешествии по восточному побережью Антарктиды, где в ту пору безраздельно властвовал Советский Союз. В «Трансантарктику» отправились шестеро: американец, француз, японец, китаец, англичанин и наш Виктор. И вот этих его историй в 1989 году газеты точно не печатали...

«...Я представлю вам нашу команду. Уилл Стигер – американец, с 15 лет начал путешествовать по Миссисипи, потом прошел всю канадскую Арктику. Мы с ним считаемся братьями, потому что провели в общей сложности более пятисот ночей в одной палатке. Как сказал один журналист, это больше, чем длится брачный контракт у некоторых семей. Сейчас он еще в форме и путешествует каждый год.

Жан-Луи Этьен – француз, один из инициаторов экспедиции, доктор. Когда кто-нибудь обращался к нему с жалобой: «У меня болит голова», он отвечал: «У меня тоже», и на этом процесс лечения заканчивался. К счастью, никто за время экспедиции серьезно не заболел. Для каждого из нас это было самое страшное – заболеть так, чтобы потребовалась эвакуация. Потому что часто не было связи. Сейчас Жан-Луи занимается продвижением научного проекта, хочет в следующем году на дирижабле пересечь Арктику.

Джеф Соммерс, Великобритания. Он очень здорово выполнял функции штурмана нашей экспедиции. Тогда еще не было джи-пи-эс, и, в общем-то, мы шли по компасу. Плюс получали свои координаты через систему «Аргос» по радио.

Самый молодой из нас был японец Кейзо Фунатсу. Он называл себя бизнесменом из Осаки. Каким бизнесом занимался раньше, трудно сказать, но в пути главным образом любил гонять собак. Что и сейчас с удовольствием делает: после экспедиции переселился на Аляску и там занимается извозом туристов на собачьих упряжках.

Китайский профессор Чин Дахо до экспедиции вообще не мог ходить на лыжах. На вопрос журналистов, как вы берете такого человека с собой, Стигер отвечал с неизменной улыбкой: «Семь месяцев достаточный срок даже для китайского профессора, чтобы научиться ходить на лыжах». На самом деле первое время профессор на лыжах бежал, поскольку ходить не мог. Потерял тринадцать килограммов, но потом потихонечку научился, сейчас это один из лучших лыжников среди всего миллиардного населения Китая.

...Наши первые тренировки проходили во владениях американца Уилла Стигера. У него ранчо с домом без электричества и водопровода. Когда я первый раз туда попал, мне предложили познакомиться с будущими участниками экспедиции – собаками. Представьте себе, сидят на цепи семьдесят не самых мелких лаек, лохматых, зубастых, а мне говорят: «Заходи, знакомься». У меня дома всегда были собаки, и я знаю, что, если заходишь куда-нибудь, где есть собака, лучше в стороне постоять на всякий случай. А здесь огромные псы… Стигер стремился в своей селекции к выведению очень крупной лайки, и некоторые собаки достигали веса 60 – 65 килограммов. Но все они были потрясающе лояльны к человеку. Причем на генном уровне. Для ездовых лаек человек – это бог, еда, жизнь! При моем приближении они тут же падали на спину и позволяли себя гладить. Знакомство состоялось, а дальше тренировка была построена очень оригинально. Все превратилось в работу по обустройству ранчо. Стройматериалы находились на расстоянии 3-4 километров от стройки, и мы возили их на собачьих упряжках с шести утра до шести вечера. Я привыкал к новой для себя профессии погонщика собак и учился улыбаться по-английски. Ведь там только собаки кое-как понимали русский.

...В качестве следующей тренировки избрали Гренландию, которая точно моделирует условия Антарктиды: такой же ледниковый купол. Амбициозность – отличительная черта нашей команды. Потому что даже тренировка сама по себе была уникальна: это было второе в истории пересечение Гренландии по меридиану. Мы стартовали 16 апреля и за 65 дней прошли 2200 километров на собаках, финишировав на леднике. При этом нас было пятеро, стартовый вес нарт – свыше 550 килограммов (из них килограмм в день – на еду для собаки). Мы брали 450 килограммов только корма для собак. А все остальное – наша еда, снаряжение, горючее. Кстати, на финише случилось смешное событие. Нас заранее спросили, что бы мы хотели увидеть в конце пути. Я услышал, как кто-то сказал по-английски «тюльпс», и, решив, что это тюльпаны, попросил для себя «роузез». Мы шли и голодали, как собаки. И вот за неделю до финиша американец Стигер сказал мне: «Ну, сейчас придем и подкреплюсь, мне тут привезут». Оказывается, он уже давно изменил свой заказ по рации. Представляете, к нам прилетают три самолета со спонсорами, открывается дверца: «Кто здесь Боярский?» – спрашивают. Делаю шаг вперед, и мне выносят одиннадцать прекраснейших, свежайших парижских роз. Стою и не знаю, что с ними делать. Стигер же схватил то, что ему предназначалось, и понесся к торосу. А я выглядел с цветами очень романтично, но достаточно глупо.

...Утро начиналось с того, что мы собирали лагерь, а уже в последнюю очередь будили собак. Засовывали руки в сугроб, нащупывали морды, очищая глаза и стряхивая снег. Потом они, сонные, вставали в упряжку. Я до сих пор помню, как звали всех собак, хотя их уже нет в живых. В ту пору им было где-то от трех до семи лет, а возраст ездовой собаки – максимум восемь. Они не бегут, а идут. Тащат груз, равный почти собственному весу. В течение многих часов, дней и месяцев. Как-то, уже в Антарктиде, когда мы обнаружили склад продовольствия, решили не беспокоить собак. Впряглись сами – шесть не самых хилых мужиков, однако провезли груз метров десять и упали… Эти псы едят один раз в день. Наши собаки – это то, без чего экспедиция просто не состоялась бы. Они все были уникальны. Вот, например, Монти. Однажды видел, как он лежал на спине в сорокаградусный мороз, раскинув лапы от блаженства. Или Сэм. Стигер нашел его где-то на помойке в Канаде. С ним пошел на Северный полюс. А после взял с собой на Южный. То есть Сэм – это собака-рекордсмен, которая побывала на двух полюсах, а после экспедиции была принята двумя президентами – Миттераном и Бушем. И был Баффи – белый пес. Он никогда не работал в полную силу, всегда думал о чем-то своем. Но все его, тем не менее, любили. С ним всегда приключались какие-то вещи, как бывает с человеком, который не сконцентрирован на достижении цели. Все прошли трещину – Баффи упал...

…Недели через две после старта Стигер говорит: «Хочу позвонить в офис». Я подумал, что ослышался, говорю: «Какой офис? Здесь ледник». А он отвечает: «Скоро увидишь». Через день подходим к странному сооружению. Это была американская радиолокационная станция для обнаружения советских ракет. Во время холодной войны они построили целую сеть таких станций вдоль побережья, чтобы предупреждать о приближении советских ракет с севера. Поднимаемся: Стигер, Этьен, потом я. Они назвали себя и прошли. Тут я доверчиво свою руку даю и говорю: «Виктор Боярский. СССР». У встречавшего чуть ли не инфаркт случился, он понесся звонить в Вашингтон. Через пять минут возвращается, тычет в меня пальцем и говорит: «Вам нельзя, вы должны уйти отсюда». Ну хорошо – уйти. А куда? Понимаем, что это глупость, но он человек военный, приказа ослушаться не может. Ну, мои товарищи мужественно сказали: «Мы поставим палатки рядышком, не бросим советского друга в ледяной пустыне». Американцы потом сглаживали свою вину – обеспечивали нас всем необходимым. А в последний день даже в гараж пустили. Видимо, он не входил в юрисдикцию США, там не надо было никого делить на своих и чужих.

...Антарктида – самый холодный материк и, в общем-то, только недавно стала объектом изучения. Открыта она была русскими мореплавателями – Беллинсгаузеном и Лазаревым. Наш маршрут предполагал старт с северной оконечности полуострова, через Южный полюс, станцию Восток – на станцию Мирный. Протяженность трассы – 6500 километров. Нужно было пройти это в один сезон, что называется, без зимы. Зима в Антарктике чрезвычайно холодная. Антарктическая станция «Восток» – это полюс холода. В 1983 году там был зарегистрирован абсолютный минимум температуры – 89,2 градуса. Высота станции – 3500 метров над уровнем моря. Это очень жесткое по климатическим условиям место, даже летом температура поднимается только до минус 40 градусов. Мы стартовали 27 июля, рассчитывая пройти самое холодное место в самый теплый антарктический период. С Южного полюса до станции «Восток» была зона так называемой недоступности. Там вообще никто никогда не ходил до этого. Лишь в 1959 году был один проход тягачами. В отчетах писали, что в этих местах очень рыхлый снег. Там нет скольжения, снег как песок. Тягач проваливается и буксует. Мы боялись, что в этой зоне застрянем. Но, к счастью, ледяная корка на поверхности была достаточно прочной, чтобы держать упряжку собак, и мы этот участок просквозили с ветерком: за 40 суток 1200 километров. Так дошли до станции «Восток». А оттуда до станции «Мирный» идет уже трасса, я бы сказал, накатанная. Весь маршрут занял 221 день. Это больше, чем семь месяцев. К счастью, никто из нас не заболел. Мы потеряли в общей сложности пять собак из сорока двух. Две погибли в самом начале, еще по пути, на Кубе. Третья замерзла в Антарктике. Четвертая отморозила лапы, и мы отвезли ее на станцию, но не смогли спасти. И последняя умерла уже по возвращении домой, от тоски или от чего-то еще.

...Когда мы шли в зоне активных ледников, самой главной опасностью были трещины. Дело в том, что ледник движется достаточно быстро, слои движутся с разной скоростью. И трещина становится не вертикальной, а извилистой, образуются карнизы, мосты, балконы. Уже провалившиеся в трещину собаки вели себя совершенно неадекватно. Они молчали, не подавали никаких признаков жизни. Спускаешься, достаешь собаку, она долго не может прийти в себя. Между тем остальные весьма любопытны и имеют шансы быстро за первой последовать, то есть совсем не чувствуют опасности.

...Еще на начальном этапе мы поднялись с высоты уровня моря до 2200 метров. И это был, наверное, один из самых трудных участков. Как только поднялись на плато, стали открыты холодным ветрам. У нас 63 дня, практически через день, были штормовые условия – ветер до сорока метров. В сентябре из 30 дней 16 вообще не могли выйти. Так дуло, что палатки держали ногами. Очень страдали собаки. Потому что из-за коротких перерывов между пургой они не имели возможности очистить шерсть от снега. Он утрамбовывался настолько, что приходилось счищать его ледорубами. Если этого не делать, снег под действием солнца быстро превращается в лед. Собаки начинают выкусывать его вместе с шерстью. Тяжелый этап пути. На первые полторы тысячи километров мы потратили где-то три месяца. Народ, который следил за нашим продвижением, уже начал сомневаться, что мы вообще куда-нибудь дойдем. Мне рассказывали, что в «Комсомольской правде» появилась заметка: экспедиция повернула назад, начинают есть собак.

...Собаки – это вообще то, что спасло экспедицию, помогло нам сохранить теплые отношения. Они были мягким, теплым буфером между нами, всегда были рады человеку, как бы ни устали. Даже если лежит плашмя, а ты подошел, какой-нибудь частью тела она обязательно шевельнет. Засунешь руки ей под мышки, поговоришь на родном языке – и оттаиваешь. Меня часто спрашивали потом: неужели вы за семь месяцев даже ни разу не поссорились? Одной из причин этого были собаки. Другая – каждый чувствовал, что он представляет свою страну. Третья причина – языковой барьер, и любой конфликт из-за недостатка слов кончался раньше, чем переходил в ссору. Эти три фактора позволили нам сохранить хорошие отношения. Мы и сейчас часто переписываемся, регулярно видимся. За исключением китайского профессора, который благодаря своим исследованиям стал министром.

...На Южном полюсе находится американская станция «Амундсен Скотт», куда мы тоже зашли. Но там объявили, что никакой поддержки нашей экспедиции не окажут. И попросили, чтобы мы не отрывали их от важной работы. Нас провели через столовую со всеми ее ароматами в скучный спортзал. Мы полтора часа отвечали на вопросы полярников, потом представитель какого-то научного фонда (женщина) сказала: «А теперь, пожалуйста, дистанция 400 метров, вы должны ее держать между нашим лагерем и вашим». Так мы и удалились несолоно хлебавши. Начальник этой станции тоже был очень расстроен: ну это же нонсенс, люди четыре месяца в жутких условиях шли, что ж им, чашки кофе не дать, что ли? И когда женщина к вечеру улетела на самолете, нас допустили, правда, не на основную базу, а в летний лагерь – там было и телевидение, и сауна, и многое другое. И всю ночь у нас был праздник, да еще какой.

...Самое неприятное впечатление тех дней – белизна. Она наступает, когда облачно и нет контраста. Ты не видишь, куда идешь. И постоянно теряешь ощущение пространства. Идешь как слепой.

На финиш – станцию «Мирный» – мы должны были прийти ровно в 7 часов 15 минут, потому что была организована прямая телетрансляция. Мы остановились в пяти километрах в пределах видимости. И когда была дана отмашка, пошли. Все, финиш!

Потом плыли на корабле, и собаки никак не могли привыкнуть к тому, что по утрам их никто не запрягает. Прилетели в Париж, где нас встретил президент Миттеран. Нам даже разрешили взять на прием двух собак. Они еще пахли дорогой, но президент их гладил, и ему больше нравилось разговаривать с нами, чем находиться там, куда его все время звали. Потом он угостил нас шампанским и, что особенно всех поразило, вышел во внутренний дворик дворца, чтобы нас проводить. Такой привилегии удостаивались прежде только президенты. Потом мы полетели в США. В Белом доме было все строже. Нам разрешили взять только одну собаку, предварительно помыв ее. Сэм стал совершенно чудно пахнущим, и его запустили в розовый сад Белого дома, а нас всех построили на ступеньках, где были таблички, где каждому из нас стоять. Президент Джордж Буш-старший и его супруга появились сзади. Барбара сразу сказала: «Ни за что не поверю, что такие симпатичные ребята совершили столь сумасшедшую экспедицию». На что Стигер, надо отдать должное его находчивости, ловким движением извлек из кармана маленький кусочек черного камня и сказал: «Это вам, госпожа президент, кусочек метеорита, который мы нашли в Антарктиде». Я ни разу не видел, чтобы он там что-то находил. Тем не менее это был мощный ход. Нам всем подарили курточки, и мы провели с президентской четой полчаса. После этого полетели в Японию, где нас встречал премьер-министр в императорском дворце. А потом проследовали в Китай, и это был наиболее яркий прием, который я когда-нибудь видел. Нас встречали как папанинцев, как звезд.»

Посмотрев слайд-шоу, гости Боярского решили задать ему ряд вопросов.

– Виктор, а что нужно сегодня, чтобы попасть в такой же интересный проект-путешествие?

– Сейчас, в общем-то, возможно все, вопрос упирается в деньги. Например, стоимость тура в Антарктиду около 35 тысяч долларов. В миллениум цена поездки доходила до 45 – 47 тысяч. В Арктике – тысяч 18. В остальном никаких ограничений нет. Не так давно я возил на полюс двух дам, которым далеко за семьдесят. Мы высадили их вертолетом метрах в пятистах от полюса, и они дошли. А если рассматривать некоммерческий вариант, тоже возможно, если приобрести профессию, которая имеет спрос в полярных областях. Востребованы такие профессии, как врач, механик, повар, радист. Но чтобы попасть в такую группу, необходимо набрать определенный ценз, получить опыт. Потому что в таких экстремальных условиях как нигде востребованы профессиональные качества.

– Как относятся в вашей семье к путешествиям?

– Не любят это все. Я в браке 34 года, из них в общей сложности отсутствовал лет 15. Самый большой период отсутствия был 14 месяцев – это уже аномалия, согласен, за такое время человек способен забыть даже, как ты выглядишь. А когда 2-3 месяца отсутствуешь, даже полезно для укрепления отношений.

– Когда в походах случались тяжелые минуты, на что вы опирались? Может, молились?

– Я молился всего раз на Северном полюсе. На трассе у меня прихватило спину, а я должен был вести группу. И тогда первый раз воззвал к Богу. А во время экспедиции в Антарктике для меня все было достаточно просто: я готовился к этой экспедиции психологически. Знал, что она не будет короткой. Я сознательно забывал о конечной цели экспедиции и намечал промежуточные – день отдыха (который мы делали раз в десять дней), новый продовольственный склад. Это были реальные задачи. И потом мне было легче, потому что пять тысяч километров из шести я шел впереди. То есть у меня все время голова была забита тем, что я прокладывал путь и старался держать курс. Занять голову девять-десять часов подряд тем, кто идет сзади, сложно. Нужно иметь позитивный запас, чтобы думать о чем-то. Лучше всего думать о родных. Еще я пел песни. И стихи сочинял – насочинял их целый килограмм.

– Сейчас много говорят о потеплении климата. Как это выглядит воочию в Арктике и Антарктике?

– Для меня потепление климата, если оно будет развиваться так, как предсказывают самые мрачные «прогнозисты», чревато тем, что просто потеряю работу. Мне это не нравится. В Антарктике холодает. В Арктике теплеет, особенно на Аляске. Это связано с тем, что изменилась циркуляция атлантических вод. Человеческий фактор имеет место быть, как пишут газеты, но он, конечно, не главный. Виктория Лобода // Городские ведомости







Дополнительно


Copyright © 2010-2017 AtlasMap.ru. Контакты: info@atlasmap.ru При использовании материалов Справочник путешественника, ссылка на источник обязательна.